Подростки из разных городов России рассказывают, как повлияли на их жизнь блокировки зарубежных сервисов, замедление популярных платформ, «белые списки» и регулярные отключения мобильного интернета. Для них сеть — это не развлечение, а базовая среда общения и учебы, и любые ограничения вызывают чувство изоляции, тревогу и раздражение.
«Я установила государственный мессенджер один раз ради олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, а вместе с ним — тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы отключат дальше и как это скажется на повседневной жизни. Раздражает то, что решения об ограничениях принимают взрослые, для которых интернет не имеет такого значения, как для молодежи, — и этим только подрывают доверие к себе.
Во время сообщений о воздушной опасности мобильный интернет на улице просто перестает работать — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным приложением для связи, которое может работать без VPN, но на телефонах Apple его часто помечают как потенциально опасное, и это пугает. При этом именно оно позволяет оставаться на связи вне дома, поэтому продолжать им пользоваться все равно приходится.
Почти любое действие в интернете сейчас связано с постоянным переключением VPN. Нужно что‑то посмотреть в одной соцсети — включаешь, чтобы зайти, затем отключаешь, чтобы открыть отечественную платформу, потом снова включаешь ради видеохостинга. Это бесконечное дерганье утомляет. К тому же сами VPN‑сервисы все чаще блокируют, и постоянно приходится искать новые.
Замедление и ограничения на видеоплатформы сильно ударили по привычному образу жизни. Я выросла на одном крупном видеосервисе — это мой главный источник информации, и когда доступ к нему начали ухудшать, было ощущение, будто отнимают важную часть жизни. Тем не менее я продолжаю получать оттуда информацию — и из крупных новостных каналов в мессенджерах.
С музыкой похожая история. Из‑за новых ограничений и законов из библиотек постепенно исчезают отдельные треки и исполнители, приходится искать их в других сервисах. Раньше я пользовалась одной отечественной платформой, теперь нередко открываю зарубежные музыкальные сайты или придумываю способы оплачивать иностранные подписки.
Блокировки влияют и на учебу, особенно когда доступ в интернет внезапно ограничивается только «белыми списками». Однажды у меня даже не открывался привычный сервис «Решу ЕГЭ» — пришлось искать обходные пути.
Отдельный удар — ограничения игровых платформ. Когда заблокировали популярную игру Roblox, многие не понимали, как вообще туда теперь зайти. Было обидно, потому что это была важная часть социализации: именно там я нашла друзей. После блокировки нам пришлось переносить общение в мессенджеры, при этом сама игра у меня так и работает с перебоями, даже с VPN.
Полностью лишенной доступа к информации я себя не чувствую — при желании по‑прежнему можно найти нужный контент. Более того, сейчас, наоборот, стало больше взаимодействия с людьми из других стран. Если пару лет назад русскоязычное пространство казалось замкнутым на себе, то сейчас я чаще вижу видеоролики и блоги из Европы, например из Франции и Нидерландов. Видимо, люди стали целенаправленно искать зарубежный контент. Сначала было много взаимного непонимания, а теперь все больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Почти все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, через какие платформы будем общаться, если заблокируют практически всё — доходило до идей связи через сервисы, которые вообще не предназначены для переписки. Старшему поколению, как правило, проще смириться и перейти в доступный официальный сервис, чем возиться с обходами.
При этом я не думаю, что мое окружение готово выходить на акции протеста против блокировок. Об этом можно спорить и шутить, но сделать шаг к действиям — совсем другой уровень, и тут уже возникает страх за безопасность. Пока все ограничивается разговорами, ощущение опасности не такое острое.
В школе пока никто не заставляет нас переходить в государственный мессенджер, но есть опасения, что такие требования появятся при поступлении в вуз. Однажды мне все‑таки пришлось установить это приложение — только чтобы узнать результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, закрыла доступ к контактам и сразу после проверки результатов удалила аккаунт. Если придётся пользоваться этим приложением снова, буду стараться максимально сократить объем личных данных. Ощущение небезопасности не отпускает — в интернете постоянно обсуждают возможную слежку.
Хотелось бы верить, что когда‑нибудь блокировки отменят, но то, что происходит сейчас, говорит об обратном: требования ужесточают, всё чаще звучат идеи о полном запрете VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути со временем станет сложнее. Наверное, в крайнем случае буду больше пользоваться отечественными соцсетями или обычными SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я уверена, что смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом и поэтому стараюсь следить за происходящим в мире, окружать себя разными источниками информации. Смотрю документальные и образовательные программы, люблю познавательный контент. Кажется, что даже в нынешних условиях можно реализовать себя в профессии — ведь журналистика бывает разной и не всегда связана только с политикой.
При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому. Возможно, если произойдет какой‑то глобальный кризис или крупный конфликт, всерьез задумаюсь о переезде, но пока таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но рассчитываю адаптироваться. И для меня очень важно, что сейчас у меня есть возможность об этом вслух сказать — потому что, как правило, такой возможности нет.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что все это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Мессенджеры вроде телеграма сегодня — центр жизни. Там новости, школьные чаты, переписка с друзьями, общение с учителями. Но при этом нельзя сказать, что мы полностью отрезаны от мира: почти все уже научились обходить блокировки — и школьники, и родители, и даже многие учителя. Это стало рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.
Несмотря на привычку к обходам, блокировки постоянно напоминают о себе. Чтобы просто послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится сначала включать один сервер, потом другой. Затем нужно зайти в банковское приложение — и VPN приходится полностью отключать, потому что с ним оно не работает. В итоге всё время находишься в напряжении.
С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе интернет по вечерам отключают почти каждый день: в такие моменты не работает электронный дневник, он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки в школьных чатах в мессенджерах и там же смотрим расписание, но когда приложения начинают «падать», легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку только потому, что не знал задание.
Чаще всего абсурдно выглядит не само отключение, а официальные объяснения. Нам говорят, что всё ради безопасности и борьбы с мошенниками, но вскоре появляются новости, что мошенники прекрасно освоились и в «разрешенных» сервисах. Невольно задаешься вопросом, в чем тогда смысл. Иногда слышу от местных чиновников фразы в духе: «вы сами мало стараетесь, поэтому свободного интернета не будет». Это очень давит.
Со временем ко многому привыкаешь, и привычные неудобства перестают казаться чем‑то из ряда вон. Но моменты раздражения все равно возвращаются — когда ради обычной переписки или игры приходится включать VPN, прокси и еще пару сервисов.
Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. Раньше у меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас общаться с ним стало гораздо сложнее. Тогда уже ощущаешь не просто бытовой дискомфорт, а настоящую изоляцию.
Про призывы выйти на акции протеста против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Похоже, многие испугались, и ничего заметного не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в дискорде, играют, общаются, но политикой интересуются мало. У многих есть стойкое ощущение, что все происходящее — «не про нас».
Я заканчиваю 11‑й класс и не строю больших планов. Хочу просто поступить хоть куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. При этом есть тревога, что из‑за льгот и квот для участников военных действий и их родственников при поступлении может не хватить мест. После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — думаю идти в бизнес через личные контакты.
Раньше я всерьез думал о переезде в США, сейчас максимум рассматриваю Беларусь — это ближе и проще. Впрочем, скорее всего, останусь в России: здесь свой язык, своя среда, знакомые люди. Переезд за границу — это всегда тяжёлая адаптация. Наверное, я бы решился уехать только в случае личного давления, например, если бы меня признали «нежелательным» или навесили ярлык, который коснулся бы напрямую моей жизни.
За последний год, на мой взгляд, в стране стало заметно хуже, и дальше, похоже, будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — сверху или снизу — все это продолжится. Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до действий дело почти не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.
Если представить, что заблокируют все VPN и любые способы обхода, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не нормальная жизнь, а существование. Но, зная людей, думаю, и к этому многие со временем привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Мессенджеры и онлайн‑сервисы уже воспринимаются как необходимый минимум, а не как что‑то дополнительное. Очень неудобно, когда даже для того, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно что‑то включать, переключать настройки, особенно вне дома.
Эти ограничения в первую очередь вызывают раздражение, но еще и сильную тревогу. Я много занимаюсь английским и стараюсь общаться с людьми из других стран, и каждый раз, когда они спрашивают о ситуации с интернетом в России, становится странно от осознания, что где‑то в мире люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого отдельного приложения.
За последний год стало ощутимо хуже, особенно после того, как в городе начали массово отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работает вообще ничего: выходишь из дома — и оказываешься без связи. На любые действия уходит больше времени, чем раньше. У меня не всегда всё подключается с первого раза, приходится переходить в отечественные соцсети вроде VK. Но далеко не у всех, с кем я общаюсь, там есть аккаунты — основное общение по‑прежнему идет через мессенджеры, и оно буквально распадается, когда куда‑то уходишь из дома.
Даже обходные инструменты, VPN и прочие настройки, работают нестабильно. Бывает, есть всего минута свободного времени, чтобы что‑то сделать, — начинаешь подключаться, а сервис не запускается ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего.
При этом включение VPN уже превратилось в автоматическое действие. На телефоне у меня настроено быстрое подключение без захода в само приложение, и я даже не всегда замечаю, как нажимаю нужную кнопку. Для мессенджеров появились прокси и дополнительные серверы: сначала проверяю, какой из них живой, если не коннектится — выключаю и перехожу на VPN.
Эта автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars, и в какой‑то момент доступ к ней тоже ограничили. На айфоне я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, автоматически захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.
Блокировки серьёзно мешают учебе. На крупном видеохостинге огромное количество обучающих роликов, лекций и разборов. Я занимаюсь обществознанием и английским, готовлюсь к олимпиадам и часто включаю лекции фоном. На планшете, где я обычно смотрю уроки, всё то долго грузится, то не загружается вообще. В итоге вместо того, чтобы думать о содержании урока, постоянно думаешь о том, как вообще добраться до нужной информации. На отечественных платформах просто нет аналогов нужного качества.
В свободное время я смотрю тревел‑блоги и другие каналы, в том числе про американский хоккей. Раньше почти не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции, переводят их на русский и выкладывают с задержкой — уже хоть что‑то.
Молодежь в вопросах обхода блокировок разбирается значительно лучше взрослых, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста порой сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и DNS. Мои родители, например, сами не очень хотят этим заниматься: мама просто просит меня, я ей всё настраиваю и объясняю. Среди моих ровесников почти все знают, как пользоваться обходами: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то узнает про новые инструменты от друзей. Взрослые часто не готовы тратить время ради доступа к информации и в итоге обращаются за помощью к детям.
Если представить, что завтра перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не представляю, как буду общаться с отдельными людьми, если связь оборвется. Возможно, с кем‑то из соседних стран еще можно будет что‑то придумать, но как поддерживать контакт, например, с друзьями из Англии — непонятно.
Трудно сказать, станет ли в будущем обходить блокировки сложнее. С одной стороны, могут ввести еще более жесткие ограничения. С другой — появятся новые технические решения. Еще недавно о прокси массово почти не думали, а теперь ими пользуются многие. Главное, чтобы всегда находились люди, которые будут придумывать новые способы.
О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не собирались. Нам здесь учиться, кто‑то останется жить в этой стране всю жизнь. Все боятся, что один выход на акцию может закрыть множество возможностей в будущем. Особенно страшно, когда видишь реальные истории девушек твоего возраста, которые после политического преследования вынуждены уезжать и начинать жизнь с нуля в другой стране. Семья и забота о близких тоже никуда не деваются.
Я подумываю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Хочется пожить в другой стране, попробовать другой образ жизни — я давно учу языки и всегда мечтала увидеть, как это работает изнутри.
Больше всего хотелось бы, чтобы в России нормализовалась ситуация с интернетом и в целом изменилась общественная атмосфера. Людям тяжело относиться спокойно к войне, особенно когда туда уходят их близкие.
«На уроках онлайн‑книги не открываются — приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
С точки зрения логики происходящее выглядит странно. Официально интернет отключают из‑за «внешних угроз», но по тому, что именно блокируют, становится ясно: цель — в том числе ограничить обсуждение проблем. Иногда я сижу и думаю: насколько же всё плохо. Мне 18, я взрослею, но совершенно не понимаю, куда дальше двигаться. Кажется, что если так пойдет и дальше, через несколько лет мы будем общаться голубиной почтой. Потом стараюсь возвращаться к мысли, что когда‑нибудь это должно закончиться.
В повседневной жизни блокировки ощущаются на каждом шагу. Пришлось сменить множество VPN‑сервисов: они один за другим перестают работать. Когда выходишь на улицу, хочешь включить музыку и вдруг понимаешь, что нужных треков в отечественном приложении просто нет. Чтобы их послушать, надо включать VPN, открывать видеосервис и держать экран включенным. В результате я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот квест просто лень.
С общением пока всё более‑менее. С некоторыми знакомыми мы перебрались во VK, которым я раньше почти не пользовалась — слишком молода, чтобы застать его «золотой век». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда захожу, в ленте всплывает странный контент — вплоть до жестких роликов, которые совершенно не хочется видеть.
Учеба тоже страдает. Когда на уроках литературы мы открываем онлайн‑библиотеки, книги просто не грузятся. В итоге приходится идти в обычную библиотеку и искать печатные версии — это сильно замедляет учебный процесс и усложняет доступ к нужным материалам.
Особенно сильно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Наши преподаватели часто бесплатно занимались с учениками дополнительно через мессенджеры. В какой‑то момент это стало невозможно: связи нет, созвоны срываются, все ищут альтернативы, каждый раз новое приложение, какие‑то малоизвестные сервисы. У нас теперь по три чата на один и тот же класс — в телеграме, WhatsApp и VK. Чтобы просто узнать домашнее задание или понять, состоится ли урок, нужно сначала выяснить, где сегодня что работает.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список литературы, выяснилось, что многие книги почти недоступны. Это работы зарубежных теоретиков XX века, которых нет ни в крупных отечественных электронных библиотеках, ни в другом легком доступе. Можно поискать бумажные издания на маркетплейсах, но там они стоят заметно дороже обычного. Недавно прочитала, что из продажи могут убрать книги некоторых современных зарубежных авторов, и стало не по себе: не успеешь купить — потом не найдешь.
Большую часть свободного времени я провожу на видеоплатформе: смотрю стендап, интервью, блоги. У многих российских комиков сегодня, кажется, только два пути: либо они получают клеймо «нежелательных», либо уходят на отечественные видеосервисы. Последние я принципиально не смотрю, и для меня те, кто туда ушел, просто исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок особых проблем нет. Кажется, что те, кто младше, разбираются даже лучше. Когда в 2022 году только начали ограничивать тикток, нужно было ставить специальные модификации приложений — и ребята помладше делали это совершенно спокойно. Мы же часто помогаем преподавателям: настраиваем им VPN, показываем, что и куда нажимать.
У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, который в итоге перестал работать. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты, написать родителям, в итоге пошла в метро и подключилась к Wi‑Fi. После этого пришлось идти на крайние меры: менять регион в App Store, использовать номер знакомой из другой страны, придумывать адрес. Скачивала новые VPN — они тоже какое‑то время работали, а потом «отваливались». Сейчас мы с родителями делим платную подписку, которая пока держится, но серверы приходится регулярно менять.
Самое неприятное во всей этой истории — ощущение, что для элементарных действий нужно постоянно быть начеку. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кусок пластика. Сейчас пугает мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.
Если VPN окончательно перестанет работать, я не представляю, что буду делать. Контент, доступный только через него, уже занимает большую часть моей жизни — и это касается не только подростков, но вообще всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что происходит в мире. Без этого остаешься в замкнутом пространстве — дом, учеба и всё.
Если произойдет полный обрыв, скорее всего, многие переключатся на отечественные соцсети. Очень не хочется, чтобы все дружно перешли в государственные мессенджеры — для многих это воспринимается как крайний вариант.
В марте я слышала про протесты против блокировок. Преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами для наблюдения за тем, кто выйдет и кого потом можно будет отметить. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и даже по этой причине почти никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я ежедневно слышу недовольство людей. Но кажется, что они настолько привыкли к происходящему, что перестали верить в возможность изменений.
Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы» или «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я от этого иногда впадаю в ступор и не понимаю, что за этим стоит: влияние семьи или усталость, превращающаяся в цинизм. Я сама уверена, что есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко: вижу, что многие уже не готовы менять точку зрения, а их аргументы кажутся мне слабее фактов. Грустно наблюдать, как людям навязывают установки, а они не хотят или не могут посмотреть на ситуацию шире.
О будущем думать тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно думаю, что делать дальше: рисковать и уезжать или оставаться. Попросить совета у взрослых тоже сложно: они жили в другое время и сами не всегда понимают, что посоветовать.
Об учебе за границей думаю практически каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за ощущения общей ограниченности: цензура в кино и литературе, запреты концертов, клеймление людей. Все время кажется, что тебе не дают доступ к полной картине, что‑то от тебя скрывают. И при этом сложно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный шаг, а иногда — что это просто красивая картинка, и хорошо там, где нас нет.
Помню, как в 2022 году я ссорилась со всеми в чатах из‑за войны. Тогда казалось, что почти никто из моих ровесников этого не хочет. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, я так уже не думаю. И это постепенно перевешивает всё то хорошее, что я люблю здесь.
«Я закинул задание в нейросеть — и она перестала отвечать, потому что отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Сильных эмоций по поводу того, что нужно постоянно пользоваться VPN, у меня уже нет: всё это длится давно и стало чем‑то вроде нормы. Но в повседневной жизни это по‑прежнему мешает. VPN то не работает, то его приходится постоянно включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские, наоборот, отказываются грузиться при активном VPN.
Серьезных проблем с учебой из‑за блокировок у меня не было. Но недавно была показательная ситуация: я списывал информатику, отправил задачу в нейросетевой сервис, получил часть ответа — и в этот момент соединение оборвалось, VPN отключился, а нужный код так и не пришел. Пришлось переключиться на другую нейросеть, которая работала без обходов. Иногда бывали проблемы и с репетиторами: не получалось связаться, и я, честно говоря, иногда этим пользовался — делал вид, что мессенджер не работает, и просто игнорировал звонки.
Помимо нейросетей и мессенджеров мне постоянно нужен видеохостинг: и для учебы, и для развлечений. Иногда смотрю видеолекции по предметам, иногда — сериалы и фильмы. Недавно, например, начал смотреть всю серию фильмов Marvel в хронологическом порядке. Часть контента нахожу не на крупной платформе, а во «VK Видео» или через обычный поиск в браузере. Бывает, захожу в инстаграм и тикток. Читать предпочитаю бумажные книги или электронные из отечественных сервисов.
Из способов обхода использую только VPN. Один знакомый установил себе специальное приложение для мессенджера, которое работает без него, но я пока не пробовал.
Кажется, что активнее всего обходят блокировки именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на платформах. Пользоваться VPN уже умеют почти все: без него трудно что‑то сделать онлайн, разве что поиграть в некоторые игры.
Что будет дальше, я не знаю. Недавно говорили о возможном смягчении блокировок мессенджеров, потому что людей возмущают ограничения. Мне вообще кажется, что далеко не каждая популярная соцсеть прямо противоречит официальной идеологии.
О митингах против блокировок я не слышал, да и друзья, кажется, тоже. Думаю, я все равно не пошел бы. Во‑первых, меня бы вряд ли отпустили родители. Во‑вторых, мне это не особенно интересно, да и кажется, что мой голос много не изменит. Странно выходить именно из‑за мессенджеров и соцсетей, когда в стране есть проблемы посерьезнее. Хотя, возможно, когда‑то надо начинать и с этого.
Политика меня в целом не особо интересует. Я читал, что не интересоваться политикой в своей стране — плохо, но честно: мне было всегда все равно. Вижу иногда видео, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают скандалы — и не понимаю, зачем это. Возможно, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде полного тоталитаризма. Но лично мне эта сфера просто не близка. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию и чувствую, что политика — моя самая слабая тема.
В будущем хочу стать бизнесменом — так решил еще в детстве, глядя на дедушку, который занимается своим делом. Насколько сейчас хорошо в России с бизнесом, честно, пока не разбирался. Наверное, всё сильно зависит от ниши: где‑то, возможно, конкуренция уже слишком высокая.
На бизнес блокировки, как мне кажется, влияют по‑разному. В некоторых случаях даже положительно: когда уходят крупные международные бренды, у местных компаний появляется шанс занять освободившуюся нишу. Другое дело, получится ли у них этим воспользоваться — это уже вопрос конкретных людей и их умений.
Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, тяжело. Когда живешь с пониманием, что в любой момент твой бизнес может исчезнуть из‑за очередной блокировки, это совсем не добавляет спокойствия.
О переезде я всерьез не думал. Мне нравится Москва. Когда бывал за границей, часто казалось, что в чем‑то там даже меньше удобства: у нас можно заказать еду или такси глубокой ночью, а где‑то за рубежом в это время всё закрыто. По моим ощущениям, Москва безопаснее и технологичнее многих европейских городов. Здесь я родился, здесь мои родственники и друзья, всё знакомо. И к тому же, на мой взгляд, город просто красивый. Я не хотел бы жить где‑то еще.
«Это было ожидаемо, но каждый новый запрет всё равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов. Старший брат тогда много со мной обсуждал происходящее, я начала следить за новостями. Когда началась война, поток тяжелых и абсурдных новостей оказался таким, что я почувствовала, как сама себя «сжигаю» изнутри. Плюс мне диагностировали тяжелую депрессию, и я поняла, что не могу бесконечно тратить эмоции на действия государства.
Пару лет назад я как будто выгорела и ушла в информационное затворничество. Что‑то читаю, но уже не так, как раньше. Новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — каждый следующий запрет выглядит как очередной виток абсурда. Я смотрю на всё с разочарованием и даже с оттенком презрения.
Мне 17, и я человек, который буквально вырос в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые теперь активно блокируют. Мессенджеры, видеосервисы — нормальных аналогов им по‑прежнему нет. В какой‑то момент ограничили даже популярный сайт для онлайн‑шахмат — это выглядит как карикатура на здравый смысл.
Последние годы телеграмом пользуются все вокруг: друзья, родители, бабушка. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы свободно общались через мессенджеры, а сейчас вынуждены искать обходные пути: ставить прокси, дополнительные приложения, DNS‑серверы. Последние, кстати, тоже собирают данные, но при этом парадоксально кажутся многим безопаснее, чем государственные или полностью контролируемые отечественные платформы.
Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси или DNS‑сервер. Теперь это часть рутины: я автоматически включаю и выключаю их, даже не задумываясь. На ноутбуке у меня стоит программа, которая перенаправляет трафик видеосервисов и мессенджеров в обход российских серверов — это тоже стало чем‑то привычным.
Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Раньше наш классный чат был в телеграме, теперь его перенесли во VK. С репетиторами я привыкла созваниваться через Discord, но затем это стало проблемой, и пришлось искать замену. Zoom еще как‑то работает, а вот некоторые отечественные сервисы для видеосвязи безумно лагают, и заниматься через них почти невозможно. Заблокировали популярный конструктор презентаций — долго не могла понять, чем его заменить, теперь использую «Google Презентации».
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и не так много времени уделяю развлечениям. Иногда утром листаю тикток, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу посмотреть ролик на видеоплатформе через программу‑обход. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, мне иногда нужен VPN.
Сегодня умение обходить блокировки среди подростков — такой же базовый навык, как пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители начали в этом разбираться, хотя некоторым взрослым по‑прежнему лень разбираться и они предпочитают довольствоваться ограниченными аналогами.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на том, что уже сделало. Еще слишком много западных сервисов можно заблокировать. Складывается впечатление, что всё это делается, чтобы причинить гражданам максимум дискомфорта. Не уверена, что это главная цель, но выглядит именно так, как будто кто‑то просто вошел во вкус.
Про одно из анонимных движений, которое призывало выйти на акции против блокировок, я слышала, но доверия оно у меня не вызывает: там говорили о согласованных митингах, а потом выяснилось, что это не так. На фоне этой истории, правда, осмелели и другие активисты, которые действительно пытались согласовывать протесты — и это уже внушает уважение.
Мы с друзьями собирались пойти на акцию в конце марта, но в итоге все запуталось: где‑то не дали согласование, где‑то перенесли дату. Кажется, согласовать что‑то по‑настоящему почти невозможно. Но зато хотя бы появляются попытки, и это само по себе важно. Если бы было понятно, что мероприятие пройдет спокойно и без провокаций, мы бы, скорее всего, пошли.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Это не столько «интерес к политике», сколько желание хоть как‑то повлиять на происходящее. Даже если понимаешь, что один митинг ничего не изменит, хочется обозначить свою гражданскую позицию.
Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю эту страну, культуру, язык, людей — всё, кроме власти. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я просто не смогу устроить здесь нормальную жизнь. Не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине. Одна я ничего не изменю, а люди в целом пассивны — и это понятно: риск слишком велик, протесты здесь совсем не такие, как в Европе.
Я планирую поступать в магистратуру в одной из европейских стран и какое‑то время жить там, а если в России ничего не поменяется — возможно, и остаться насовсем. Чтобы мне захотелось вернуться, должна произойти смена власти и серьёзное изменение политического курса. Мне трудно назвать происходящее «полным авторитаризмом», как это делают самые радикальные критики, но мы заметно движемся в ту сторону.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице, чтобы кто‑то не решил, что это «пропаганда» и не повод для преследования. Всё это очень бьет по психике, которая у меня и так не в лучшем состоянии.
Сейчас я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ожидать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Часто накрывает отчаяние и чувство полной небезопасности. Хочется верить, что что‑то изменится как можно скорее, что люди начнут искать и читать достоверную информацию, выбираться из информационного пузыря. И тогда, возможно, у нас появится шанс на другое будущее.
