Война в Иране показала пределы влияния России и слабость позиций Кремля

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Москвы, проявив реальные пределы её влияния.

Российский президент в иранском конфликте фактически остался на заднем плане, лишь эпизодически комментируя происходящее и никак не влияя на ход событий. Это наглядно демонстрирует реальный масштаб возможностей России при нынешнем руководстве, резким контрастом отличаясь от громкой риторики наиболее агрессивных пропагандистов и чиновников.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет ключевой вывод о современной России: несмотря на воинственную риторику, страна превратилась в державу второго ряда, на которую внешние события влияют сильнее, чем она способна влиять на них. При этом Россия по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где решаются крупнейшие мировые вопросы.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев регулярно выступает с нападками на западные страны на фоне обострения отношений с США, позиционируя себя якобы переговорщиком по «перезагрузке» диалога Вашингтона и Москвы и по урегулированию войны против Украины.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях Дмитриев называл Кира Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны из Великобритании и ЕС» и «лидерами хаоса». Похожую линию, но в ещё более грубой форме, проводит и заместитель председателя Совбеза Дмитрий Медведев.

Подобная риторика преследует понятные цели: льстить одностороннему подходу США, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина и усиливать любые видимые трещины внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят значительно менее внушительно.

Эксперты Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может так и не преодолеть. При этом исследователи Института исследований безопасности ЕС характеризуют отношения России и Китая как глубоко асимметричные: Пекин обладает куда большей свободой манёвра, а Москва играет роль младшего и зависимого партнёра.

На этом фоне союзники по НАТО способны в ряде случаев говорить Вашингтону «нет», что было видно по различным эпизодам, связанным с иранским кризисом, и вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Возникает вопрос: смогла бы Москва позволить себе столь же жёстко возражать Пекину?

Европейская комиссия подчёркивает, что зависимость ЕС от российского газа снизилась с 45% импорта в начале войны против Украины до примерно 12% к 2025 году. Кроме того, был принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок, что радикально ослабляет главный энергетический рычаг давления Москвы на Европу, существовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Российские чиновники пытаются доказать слабость Великобритании, Франции и Германии, однако факты говорят об обратном: именно Россия связана войной в Украине, ограничена зависимостью от Китая и выталкивается с европейского энергетического рынка. Агрессивная риторика в таких условиях становится не доказательством силы, а признанием собственной слабости.

Одним из показательных моментов иранского кризиса стало то, что именно Пакистан взял на себя роль посредника при достижении договорённости о прекращении огня и готовит дальнейшие переговоры. Ключевые дипломатические усилия проходят через Исламабад, а Россия не является их центром.

Даже когда её важный партнёр на Ближнем Востоке столкнулся с вопросами, затрагивающими само будущее иранского режима, Москва не оказалась необходимым участником урегулирования. Страна всё больше выглядит силой на обочине, а не незаменимым кризисным менеджером. Доверия и авторитета, позволяющих навязывать повестку, у неё нет, и она оказывается в положении заинтересованного наблюдателя.

Сообщения о том, что Россия могла передавать иранским силам разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне восприняли без особого внимания. Причина не в том, что подобная информация заведомо ложна, а в том, что она не меняет ситуацию на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве России с Ираном также не стало полноценным пактом о взаимной обороне, что фактически подчёркивает: ни одна из сторон не готова и не способна гарантировать военную поддержку другой.

Самым весомым аргументом в пользу возможного усиления российской позиции в иранском кризисе остаётся не стратегия, а экономика. Доходы страны выросли на фоне скачка цен на нефть, связанного с перебоями в Персидском заливе и решением США смягчить санкции против российской нефти. Однако это произошло не за счёт способности Москвы договариваться или сдерживать конфликты, а исключительно благодаря внешней конъюнктуре и решениям других игроков.

Ещё до этого дополнительного притока средств экспортная выручка России стремительно сокращалась, а бюджетный дефицит становился политически всё более болезненным. По оценкам, война в Иране позволила вдвое увеличить поступления ключевых налогов с нефтяного сектора в апреле — до примерно 9 млрд долларов. Для бюджета это заметное облегчение.

Но подобная прибыль не свидетельствует о глобальном лидерстве. Оппортунизм, основанный на использовании чужих решений и чужих кризисов, нельзя считать реальным рычагом влияния. Страна, чьи доходы растут исключительно благодаря смене курса Вашингтона, выступает не создателем правил, а случайным бенефициаром чужой стратегии. При изменении внешнеполитического курса США ситуация столь же легко может развернуться в противоположную сторону.

Куда более серьёзной проблемой для России становится сужение пространства для манёвра в отношениях с Китаем. Институт исследований безопасности ЕС указывает на выраженный дисбаланс взаимозависимости, дающий Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай в случае роста затрат способен относительно быстро перестроить свои экономические и политические связи. Россия же располагает значительно меньшим набором инструментов, поскольку гораздо сильнее зависит от китайских товаров и рынков сбыта. Особая роль отводится поставкам подсанкционной нефти в КНР, за счёт которых Москва во многом финансирует войну против Украины.

Такое положение более точно отражает нынешнюю иерархию сил, чем привычные рассуждения об «антизападной оси». Россия не выступает равноправным партнёром Китая: её возможности жёстко ограничены, а пространство для манёвра существенно уже. Это, вероятно, станет ещё заметнее во время перенесённого на 14–15 мая визита Дональда Трампа в Китай, где Пекин будет демонстрировать приоритет выстраивания управляемых, хоть и конкурентных, отношений с США.

Для Китая стратегическое партнёрство с Россией важно, но вторично по сравнению с ключевыми направлениями — ситуацией вокруг Тайваня, расстановкой сил в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировой торговлей и инвестиционными потоками. Россия, чьи критически важные внешние связи во многом определяются решениями Пекина, явно не находится на вершине мирового порядка и действует в рамках чужих ограничений.

При всём этом у Кремля остаются рычаги, позволяющие осложнять жизнь оппонентам, пусть и не менять мировую архитектуру. Россия по‑прежнему способна усиливать гибридное давление на страны НАТО — через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и обострение риторики, включая более прямые ядерные угрозы.

Москва может попытаться усилить военное давление на Украину в период активизации наступательных действий на фронте и дипломатического тупика, в том числе чаще применяя новое гиперзвуковое вооружение, например комплекс «Орешник». Параллельно возможна более глубокая скрытая поддержка Ирана, что увеличит издержки США, но создаст риск обрушить любой прогресс в переговорах с администрацией Трампа по санкциям и войне в Украине.

Такие действия представляют серьёзную угрозу, однако они остаются тактикой «спойлера» — поведения игрока, способного мешать и повышать ставки, но не диктовать общую дипломатическую повестку и не добиваться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического или военного преимущества.

У нынешнего российского руководства действительно сохраняются определённые карты. Но это карты игрока со слабой рукой, вынужденного полагаться на блеф и создание хаоса, а не на способность задавать условия игры для остальных.

На фоне снижения политического влияния заметно ухудшается и положение российской нефтяной отрасли. Массовое применение украинских дальнобойных дронов по энергетической инфраструктуре уже привело к рекордному падению добычи нефти. В апреле, по оценкам, производство могло сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями начала года.

Если учитывать уровень конца 2025 года, снижение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что серьёзно бьёт по доходам бюджета, несмотря на временную экономическую выгоду от ближневосточного кризиса.

Параллельно страны ЕС обсуждают новые ограничения в отношении граждан России, принимавших участие в войне против Украины. Рассматривается инициатива запретить таким лицам въезд на территорию Союза; соответствующее предложение планируется вынести на июньское заседание Европейского совета.