Военная экономика России: тяжёлое наследие и возможные опоры для перехода к миру

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Напротив, именно они станут центральной темой для любой власти, которая решит всерьёз менять существующую модель развития.

Прежде чем говорить о масштабах ущерба и возможностях восстановления, важно определить оптику. Экономические последствия войны можно описывать языком макростатистики, отраслевых показателей и институциональных индексов. Но ключевой вопрос в другом: как всё это отразится на жизни обычных людей и что будет означать для будущего политического перехода в России. От ответов на эти вопросы в конечном счёте зависит всё остальное.

Наследие войны парадоксально. Военные действия разрушали экономику, но одновременно порождали вынужденные формы адаптации, которые при иных политических условиях могут стать опорными точками для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в происходящем, а о честной оценке стартовой позиции — со всем грузом накопленных деформаций и с условным, ограниченным потенциалом для разворота к мирному развитию.

Несправедливо описывать российскую экономику образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. В его структуре присутствовали металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, поставки вооружений. Это был реальный диверсифицированный сегмент, формировавшийся годами и обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на внешних рынках.

Именно по этому сектору война нанесла самый болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенных максимумов. Сильнее всего пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже уровня 2021 года. Западные рынки для сложной продукции фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к критическим технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В результате под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, тогда как нефтегазовый экспорт, переориентировавшись на другие направления, удерживается на сравнительно высоком уровне. Зависимость от сырья, с которой долго пытались бороться, только усилилась — причём на фоне потери рынков сбыта для несырьевой продукции.

Сокращение внешних возможностей наложилось на старые структурные деформации. Задолго до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Две десятилетия жёсткой бюджетной политики, при всех её макроэкономических доводах, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, дороги, коммунальные сети, социальные объекты.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой базы и финансовой самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без полномочий и денег не способно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы к развитию территорий.

Институты деградировали медленно, но последовательно: суды перестали эффективно защищать контракт и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Для бизнеса это прежде всего экономическая реальность: там, где правила можно изменить решением силовых структур, не возникает долгосрочных инвестиций. Возникают короткие горизонты, офшорные схемы и уход в серую зону.

На всё это война накрутила новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — его физически вытесняют расширением госрасходов, административным произволом и ростом налоговых изъятий; с другой — разрушаются механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на поле обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало ясно, что высокие темпы инфляции, запредельные процентные ставки по кредитам и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти шансы с избытком. С 2026 года резко снижен порог применения упрощённой системы налогообложения — де‑факто это сигнал многим предпринимателям: в нынешней модели для малого бизнеса почти не остаётся пространства.

Есть и менее очевидный пласт проблем — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил формальный рост ВВП, но этот рост почти не был связан с расширением предложения товаров и услуг на гражданском рынке. Отсюда устойчивая инфляция, против которой Центральный банк борется в основном монетарными методами, не влияя на главный источник давления. Жёсткая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает военные расходы, от которых она мало зависит. С 2025 года рост фиксируется в основном в секторах, связанных с оборонным производством, а гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе — его придётся активно сглаживать в переходный период.

Формально безработица находится на рекордно низком уровне. Но за этим числом скрывается иная реальность. В оборонном комплексе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны сюда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. Оборонные предприятия предлагают такие зарплаты, с которыми гражданский сектор не в состоянии конкурировать, и инженерные кадры, способные создавать инновации, уходят в производство продукции, которая буквально сгорает на поле боя.

При этом военный комплекс — далеко не вся экономика и даже не её основная часть по объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно оборонный сектор стал главным источником роста: по оценкам аналитиков, в 2025 году на его долю приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что единственный динамично растущий сегмент производит то, что не создаёт ни долгосрочных активов, ни экспортно‑конкурентных гражданских технологий — и в буквальном смысле уничтожается.

Одновременно эмиграция вымыла из страны наиболее мотивированную и мобильную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: дефицит квалифицированных специалистов в гражданских отраслях с потенциалом роста будет сосуществовать с избытком занятых на сокращающихся оборонных производствах. Перемещение людей между этими сегментами не происходит автоматически: токарь на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской высокотехнологичной отрасли.

Демографический кризис тоже не был порождён войной с нуля. И до 2022 года страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением трудоспособной группы. Но военные действия превратили долгосрочный тренд в острую проблему: сотни тысяч погибших и раненых мужчин активного возраста, эмиграция молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление этой ситуации потребует десятилетий, масштабных программ переобучения, развития региональной инфраструктуры и системной семейной политики — даже если такие программы окажутся успешными.

Отдельный вопрос — будущее оборонного комплекса в случае перемирия без смены политического режима. Военные расходы, вероятно, немного сократятся, но останутся высокими. Логика поддержания «боеготовности» в условиях незавершённого конфликта и нарастающей мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в значительно милитаризованном состоянии. Простое прекращение огня не ликвидирует структурную проблему, а лишь слегка снижает её остроту.

Уже сейчас можно говорить о частично сложившейся новой модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным бизнесом — всё это элементы мобилизационной экономики, выстраиваемой не одним указом, а повседневной практикой. Для чиновника в условиях жёстких ресурсных ограничений проще действовать именно так, исполняя спускаемые сверху задания.

Когда подобные изменения достигают критической массы, повернуть процесс назад становится чрезвычайно сложно — примерно так же, как после первых советских пятилеток и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночной логике НЭПа.

За те годы, когда внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, остальной мир сменил не только технологическую конъюнктуру, но и базовые правила игры. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация делает экономически оправданным то производство, которое десять лет назад было нерентабельным.

Это не отдельные инновации, а смена реальности. Её можно понять только через непосредственное участие — через ошибки и адаптацию на практике. Россия в этом процессе почти не участвует — не потому, что не читает отчёты и исследования, а потому что в них не включена как активный игрок.

Поэтому технологический разрыв — это не просто нехватка оборудования и специалистов, которую можно восполнить импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный зазор: решения людей, работающих в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — часть повседневной практики, отличаются от решений тех, для кого всё это остаётся абстракцией.

Преобразования внутри страны ещё только начнутся, а мировые правила уже изменились. Возврат к прежней «нормальности» невозможен не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что изменилась сама норма. В этих условиях инвестиции в человеческий капитал и работа с диаспорой становятся не просто желательным направлением, а структурной необходимостью: без людей, понимающих новую реальность изнутри, один лишь набор корректных политических решений не обеспечит нужного результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, позитивный сценарий всё же возможен. Для этого важно видеть не только масштаб потерь, но и те элементы, на которые можно опереться. Главный ресурс будущего восстановления связан не с тем, что дала война, а с тем, что станет достижимо после её окончания и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от заведомо подавляющих процентных ставок. Это и есть основной «мирный дивиденд».

Одновременно несколько лет вынужденной адаптации породили в российской экономике отдельные точки возможного роста. Это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при определённых институциональных и политических условиях.

Первый фактор — структурный дефицит рабочей силы и связанный с ним рост зарплат. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку резко обострили нехватку трудовых ресурсов и вынудили бизнес платить дороже. Это не подарок, а жёсткое давление на экономику. Но в мировой практике давно известно: дорогой труд подталкивает к автоматизации и технологическому обновлению. Когда наём новых работников слишком дорог, предприятие вынуждено инвестировать в производительность. Однако этот механизм сработает только при наличии доступа к современным технологиям и оборудованию. Без него дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию — издержки растут, а выпуск и качество не меняются.

Второй элемент — частный капитал, который из‑за ограничений не может свободно уходить за рубеж. Раньше при первых признаках нестабильности деньги выводились во внешние юрисдикции, сейчас значительная их часть остаётся внутри. При условии реальной защиты прав собственности этот ресурс способен превратиться в источник долгосрочных внутренних инвестиций. Но если правовых гарантий нет, запертый капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы, а не в производственные проекты.

Третий фактор — вынужденное развитие внутренних производственных цепочек. Санкционное давление подтолкнуло крупный бизнес к поиску отечественных поставщиков там, где раньше всё закупалось за рубежом. Часть компаний целенаправленно выстраивает новые кооперационные цепочки внутри страны, косвенно вкладываясь в малый и средний бизнес. В зачаточном виде сформировалась более диверсифицированная промышленная база. Но здесь критично важно восстановить конкурентную среду, чтобы новые локальные поставщики не превратились в очередные монополии под госзащитой.

Четвёртый элемент — изменение отношения к роли государства в развитии. В течение многих лет любые предложения о промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или системных вложениях в человеческий капитал наталкивались на почти догматический аргумент: «государство не должно вмешиваться, важнее копить резервы». Этот подход отчасти сдерживал коррупционные траты, но параллельно блокировал и полезные для страны инициативы.

Военные расходы фактически пробили этот барьер, пусть и самым тяжёлым способом. Возникло политическое пространство для дискуссии о целевых инвестициях в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Это не аргумент в пользу дальнейшей экспансии государства как собственника и регулятора — наоборот, именно её предстоит сдерживать. И не отказ от бюджетной дисциплины: стабилизация финансов по‑прежнему необходима, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не в первый же год перехода, когда одновременное выполнение всех расходных обязательств делает мгновенную консолидацию разрушительной. Государство как инвестор в развитие и государство как душитель частной инициативы — разные роли, и их нужно чётко разграничивать.

Пятый фактор — расширившаяся география контактов российского бизнеса. В условиях ограничений компании, и государственные, и частные, выстраивали плотные связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не плод продуманной стратегии, а результат вынужденной адаптации. Тем не менее эти связи возникли на уровне конкретных фирм и людей. При смене политического курса их можно использовать как основу для более равноправного экономического взаимодействия — в противовес нынешней модели, где Россия продаёт сырьё по заниженным ценам и из‑за изоляции покупает многие товары по завышенным.

Все эти элементы — дополнение к главному приоритету, а не его замена: без восстановления нормальных технологических и торговых связей с развитыми экономиками реальная диверсификация останется недостижимой.

Общая черта всех возможных опор состоит в том, что ни одна из них не работает автоматически и поодиночке. Каждая требует набора правовых, институциональных и политических условий. В противном случае они вырождаются в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в затяжную инфляцию и стагнацию, запертый капитал без гарантий — в мёртвые активы, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в источник очередных рент и злоупотреблений. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам всё исправит; необходимо сознательно выстраивать среду, в которой потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — это не только набор технических решений. Его политический исход будет определяться не столько элитами и активными меньшинствами, сколько «середняками» — домохозяйствами, для которых ключевы цены, доступность работы и предсказуемый повседневный порядок. Эти люди не руководствуются жёсткой идеологией, но крайне чувствительны к любому ощутимому нарушению привычной жизни. Именно они создают базу повседневной легитимности нового порядка — и именно их восприятие станет главным критерием успеха или провала реформ.

Важно точнее понимать, о ком идёт речь, когда говорят о «бенефициарах военной экономики». Здесь речь не о тех, кто сознательно лоббировал войну и извлекал из неё максимальную выгоду, а о более широких группах, чьё материальное положение заметно зависит от военных расходов и связанных с ними отраслей.

Семьи контрактников. Их доходы напрямую связаны с военными выплатами и в случае прекращения боевых действий быстро и ощутимо сократятся. Речь идёт о миллионах людей, для которых такие выплаты стали значимой частью семейного бюджета.

Работники оборонного комплекса и смежных отраслей. Это примерно 3,5–4,5 млн человек, а вместе с семьями — до 10–12 млн. Их занятость держится на госзаказе, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданских секторах.

Предприниматели и работники гражданских производств, получивших новые ниши. Уход иностранных компаний и ограничения на импорт освободили часть рынка для местных производителей и сервисов. Внутренний туризм, общественное питание и ряд других отраслей получили дополнительный спрос из‑за внешней изоляции. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и наработали компетенции, которые в переходный период могут оказаться полезными для всей экономики.

Организаторы параллельной логистики и обходных схем. Это предприимчивые участники рынка, выстроившие маршруты поставок в условиях санкций и помогавшие российским предприятиям продолжать работу. Их деятельность часто находилась в серой зоне и была связана с высокими рисками, но в более здоровой институциональной среде эти навыки могут быть переориентированы на легальные задачи развития, как это уже происходило с частью бизнеса в начале 2000‑х годов.

Точных данных о численности последних двух групп нет, но с учётом членов семей можно предположить, что совокупно речь идёт не менее чем о десятках миллионов человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода в том, что если для большинства людей он окажется временем падения доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, демократизация будет воспринята как порядок, давший свободный вздох меньшинству, но обернувшийся для большинства нестабильностью и обеднением. Именно так для многих представлены 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «жёсткому порядку».

Это не означает, что ради сохранения лояльности этих групп нужно отказываться от преобразований. Но реформы должны проектироваться с учётом того, как они ощущаются конкретными людьми, и какие именно страхи и ожидания существуют у разных категорий «бенефициаров» военной экономики.