К началу полномасштабной войны России против Украины в стране сложился один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании формально почти не пострадали от боевых действий и санкций, но многие квалифицированные специалисты уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали постепенные блокировки десятков сервисов — от популярных соцсетей до сайтов для онлайн‑игр — и отключения связи в приграничных регионах.
К 2026 году государство ещё сильнее ужесточило интернет‑политику: начали тестировать режим «белых списков», заблокировали один из ключевых мессенджеров и значительную часть VPN‑сервисов, включая те, что активно использовали российские программисты для работы. Пять сотрудников IT‑сферы из московских компаний рассказывают, как они переживают новые ограничения, что происходит с инфраструктурой и к чему, по их мнению, всё идёт.
В тексте используется обсценная лексика.
Имена некоторых героев изменены из соображений безопасности.
«Чувствуешь, будто на тебя легла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы много лет переписывались в привычном мессенджере: никто официально не запрещал использовать его для рабочих задач. Формально рабочая коммуникация должна идти по электронной почте, но это неудобно: нельзя увидеть, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, бывают проблемы с вложениями.
Когда начались серьёзные проблемы с мессенджером, нас в срочном порядке попытались пересадить на другое программное обеспечение. У компании давно есть собственный корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но приказа, что общаться можно только там, до сих пор нет. Более того, нам прямо запретили обмениваться в этом чате ссылками на рабочие пространства и документы: объяснили, что он плохо защищён и там невозможно гарантировать тайну связи и безопасность данных. Это выглядит абсурдно.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут идти с большой задержкой. Функционал урезан: есть групповые чаты, но нет удобных каналов, не видно, прочитал ли пользователь сообщение. Приложение лагает: например, клавиатура перекрывает половину экрана, и последние сообщения просто не видны.
Сейчас каждый общается как может. Старшие коллеги пользуются электронной почтой, что ужасно неудобно. Большинство по‑прежнему сидит в заблокированном мессенджере. Я тоже продолжаю им пользоваться и постоянно переключаюсь между разными VPN: корпоративный не помогает ему работать, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится включать личный зарубежный сервис.
О том, чтобы компания помогала сотрудникам обходить блокировки, разговоров я не слышала. Скорее, ощущение, что идёт курс на полный отказ от запрещённых ресурсов. Коллеги относятся ко всему иронично, как к очередному нелепому «приколу». Меня и сами ограничения, и это легкомысленное отношение сильно выбивают из колеи. Есть ощущение, что я одна вижу, насколько туго закручиваются гайки.
Блокировки сильно усложнили жизнь — от связи с близкими до доступа к информации. Появилось чувство, будто сверху давит серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и привыкнешь к этой новой реальности — хотя ужасно не хочется.
Про планы отслеживать пользователей с VPN и отключать им доступ к сервисам я только краем уха слышала. Новости сейчас читаю поверхностно: морально тяжело погружаться. Постепенно приходит осознание, что приватность исчезает, а повлиять на это ты никак не можешь.
Единственная надежда — что где‑то есть своя, неформальная «лига свободного интернета», которая разрабатывает новые способы обхода ограничений. Когда‑то VPN‑сервисов в нашей жизни тоже не было, а потом они появились и много лет успешно работали. Хочется верить, что для людей, не готовых смириться с тотальным контролем, появятся новые инструменты для сокрытия трафика.
«Интернет технически деградирует»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии коронавируса рынок был завален решениями от зарубежных вендоров, интернет развивался стремительно. Скорость была отличной не только в столице, но и в регионах. Операторы предлагали мобильные тарифы с реальным безлимитом по очень низкой цене.
Сейчас всё выглядит куда печальнее. Мы видим деградацию сетей, стареющее оборудование, которое меняют с большим опозданием или не меняют вовсе, слабую поддержку, сложности с запуском новых линий и расширением проводного интернета. Особенно остро это проявляется на фоне отключений мобильной связи из‑за угрозы беспилотников: когда сотовые сети глушат, альтернативы просто нет. Люди массово тянули оптоволокно в дома и на дачи, операторы завалены заявками, сроки подключения постоянно растут. Я сам полгода не могу провести интернет в загородный дом. С точки зрения инфраструктуры интернет явным образом деградирует.
Все эти ограничения особенно бьют по удалённой работе. Во время пандемии многие компании поняли, что дистанционный формат удобен и экономически выгоден. Сейчас из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, бизнесу снова приходится арендовать дополнительные площади.
Наша компания небольшая, вся инфраструктура — собственная: мы не снимаем чужие серверы и не используем внешние облака.
Полностью «убить» VPN, на мой взгляд, невозможно. VPN — это технология, а не отдельный сервис. Запретить её целиком — всё равно что отказаться от автомобилей и вернуться к конной тяге. В современных условиях это нереалистично: многие банковские системы завязаны на VPN‑туннелях. Если заблокировать все VPN‑протоколы, тут же встанут банкоматы, перестанут работать платёжные терминалы — фактически остановится повседневная жизнь.
Скорее всего, государство продолжит точечно блокировать отдельные сервисы. Но поскольку мы используем свои решения, предполагаю, что нас это затронет минимально.
К идее «белых списков» я отношусь неоднозначно. С точки зрения построения защищённых сетей это понятный путь: ограничить доступ только к заранее одобренным ресурсам технически проще, чем постоянно расширять список блокировок. Однако сейчас в «белые списки» попадает ограниченный круг компаний, причём критерии не всегда прозрачны. Это создаёт неравные условия конкуренции и риски коррупции. Бизнесу нужен понятный и формализованный механизм включения в список, иначе система будет вызывать лишь недоверие.
Если компания всё же попадает в «белые списки», её сотрудники смогут удалённо подключаться к внутренней инфраструктуре, а через неё — и к зарубежным сервисам, которые нужны для работы. При этом сами иностранные ресурсы в «белые списки» почти наверняка включать не станут, поэтому доступ к ним останется завязан на VPN.
В целом к очередным ужесточениям я отношусь спокойно: если появляется новая техническая проблема, обычно находится и способ её обойти. Когда у большинства пользователей начались серьёзные сбои с мессенджером, мы внутри компании заранее подготовили альтернативное решение и смогли сохранить его работоспособность для сотрудников.
Часть ограничений мне понятна — например, связанные с угрозой атак беспилотников или с блокировкой сайтов с откровенно опасным контентом. Но запрет ключевых платформ вроде крупных видеохостингов, социальных сетей и мессенджеров, по‑моему, демонстрирует скорее слабость инициаторов. На таких площадках много полезной информации, и логичнее было бы конкурировать за внимание аудитории, а не пытаться вырубить альтернативные точки зрения.
Особое раздражение вызывают инициативы ограничивать доступ к сервисам на устройствах только из‑за того, что там включён VPN. Для многих специалистов VPN‑клиент — рабочий инструмент для безопасного доступа к корпоративным системам, а не способ обхода цензуры. Разделить «правильный» и «неправильный» VPN на практике почти невозможно, а попытки это сделать превращаются в набор плохо выполнимых требований.
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня неожиданностью. Многим государствам выгодно строить собственные «суверенные» интернеты. Китай показал пример, теперь похожий курс берут и другие. Желание полностью контролировать интернет на своей территории с точки зрения властей выглядит логичным.
Конечно, всё это раздражает: привычные сервисы блокируются, замены пока выглядят сырыми, ломаются пользовательские привычки. Если когда‑нибудь их реально смогут полноценно заменить отечественными аналогами, жизнь вернётся в относительную норму — вопрос в том, хватит ли на это политической воли. Технических специалистов в России достаточно, это вопрос приоритетов.
На работу моей компании последние волны блокировок почти не повлияли. Мы не используем иностранные мессенджеры: у нас есть собственный корпоративный чат, где есть и каналы, и треды, и кастомные реакции — по функциональности он близок к западным аналогам. Приложение на смартфоне работает не идеально, но на компьютере всё стабильно.
Внутри компании давно существует установка по максимуму использовать собственные решения. Разработчикам поэтому в профессиональном плане не так важно, доступен тот или иной заблокированный сервис или нет.
Некоторые западные нейросети нам доступны через корпоративные прокси. Но новые поколения ИИ‑агентов, особенно те, что пишут код и отправляют его куда‑то во внешнюю систему, служба безопасности блокирует из‑за рисков утечки. При этом у компании есть свои модели, которые активно используются в работе и обновляются чуть ли не каждую неделю. Они во многом опираются на зарубежный опыт, но внутри корпоративной среды это воспринимается как нормальная практика.
В рабочем плане влияние блокировок для меня почти нулевое. Как обычному пользователю, конечно, неудобно каждые двадцать минут переключать VPN. У меня нет гражданства РФ, поэтому действия местных властей вызывают всего одну эмоцию — дискомфорт.
Стало сложно общаться с родными за рубежом. Чтобы позвонить маме, приходится вспоминать, какой сервис в какой стране ещё работает, где не требуется VPN и какие приложения вообще открываются. На всё это уходит куча времени и нервов. Многие альтернативные мессенджеры вызывают опасения из‑за возможной слежки, но я к этому отношусь проще: практически все приложения в современном мире что‑то собирают, а у мигрантов и без того есть обязательные приложения, которые постоянно отслеживают геолокацию. На этом фоне дополнительные риски уже не так пугают.
Жизнь в России стала значительно менее удобной, но я не уверен, что сам факт блокировок заставит меня уехать. Для работы мне необходимы в первую очередь внутренние сервисы и инфраструктура — их трогать не будут. В остальном я в основном смотрю мемы и короткие ролики. Переезжать из‑за того, что запретили рилсы, кажется странным.
По‑настоящему критичной для меня стала бы ситуация, если бы госсистема вплотную взялась за крупные инфраструктурные сервисы — доставку, такси, банковские приложения. Пока они работают, мотивации срочно уезжать почти нет.
«Бороться с VPN такими методами — дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большую часть рабочих сервисов у нас перевели на внутренние корпоративные решения или на ещё доступные альтернативы. От большинства продуктов иностранных брендов, которые ушли с российского рынка и запретили свой софт для российских компаний и частных лиц, банк отказался ещё в 2022 году. Тогда поставили цель максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Некоторые системы — например, для сбора метрик — теперь полностью свои. Но есть сегменты, которые заместить невозможно: под экосистему Apple, как ни крути, приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов нас почти не задевают: для удалённой работы используются собственные протоколы, и прецедента, чтобы весь рабочий VPN вдруг перестал работать, пока не было.
Куда болезненнее оказались эксперименты с «белыми списками». Во время тестов в Москве можно было просто выехать из дома и неожиданно остаться без связи: доступными оставались только заранее одобренные ресурсы. При этом внутри компании делали вид, что ничего особенного не происходит: никаких новых инструкций на случай перебоев связи, никаких массовых переводов сотрудников с удалёнки в офис.
От привычного мессенджера банк отказался ещё в 2022 году. Вся коммуникация резко переехала в корпоративный чат, хотя изначально было понятно, что он не готов к такой нагрузке. Разработчики честно предупреждали: полгода придётся потерпеть, пока всё будет работать криво. Некоторые проблемы действительно поправили, но по удобству это всё равно не сравнить с прежним сервисом.
Часть сотрудников начала покупать дешёвые Android‑смартфоны исключительно под корпоративные приложения — из опасений, что программы банка следят за ними. Я к этим страхам отношусь скептически, особенно в случае с iOS: система довольно закрытая, и получить прямой доступ к содержимому устройства крайне сложно. У меня все рабочие приложения установлены на основном телефоне, и я не замечал никаких проблем.
Я видел методические рекомендации Минцифры о том, как компаниям якобы нужно выявлять VPN на устройствах пользователей. На iOS выполнить весь предложенный набор проверок в принципе нереально: платформа предоставляет разработчикам сильно ограниченный доступ, и отследить, какие именно приложения запускает пользователь, практически невозможно — разве что на взломанных устройствах.
Идея запрещать доступ к банковским и другим важным приложениям только из‑за того, что у человека включён VPN, выглядит абсурдной. Это ударит по тем, кто живёт за рубежом, но продолжает пользоваться российскими сервисами. Технически отличить реального клиента, который сидит в условной Турции, от пользователя в России с активным VPN по одному лишь IP‑адресу невозможно.
Многие VPN‑сервисы к тому же поддерживают раздельное туннелирование: можно выбрать приложения, которые будут ходить в интернет напрямую, без шифрования. Попытка массово блокировать доступ к программам при включённом VPN приведёт к путанице и ошибкам. На мой взгляд, бороться с VPN таким образом — очень дорого и неэффективно. Уже сейчас системы глубокого анализа трафика периодически дают сбои, и у людей внезапно начинают без VPN открываться ранее заблокированные ресурсы.
На этом фоне перспективы полного развёртывания «белых списков» выглядят гораздо более реалистичными и пугающими: разрешить только определённые ресурсы технически намного проще, чем без конца расширять список запретов.
Я надеюсь лишь на то, что большинство сильных инженеров, которые могли бы реализовать максимально жёсткую систему контроля, либо уехали, либо не готовы заниматься подобными проектами по моральным причинам. Возможно, это самообман, но другого повода для оптимизма пока нет.
Сначала я относился к планам регулятора с иронией, недооценивая масштабы возможных блокировок. Потом на собственном опыте столкнулся с «белыми списками» и ощутил тяжёлую апатию. В мире, где доступ к интернету зависит от политических решений, я не смогу даже спокойно скачать нужную среду разработки, потому что официальные магазины приложений в такой режим, скорее всего, не попадут.
Помимо основной работы у меня есть личные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Многие зарубежные нейросети из России недоступны, а именно они позволяют кратно увеличивать продуктивность. Если «белые списки» введут повсеместно, я лишусь ключевых инструментов и не смогу выполнять обязательства перед заказчиками. В таком случае, вероятно, придётся думать о переезде.
Уже сейчас раздражает, что VPN приходится держать включённым почти постоянно и даже привычный мессенджер не работает без танцев с бубном. Моя работа напрямую зависит от интернета, и чем он менее свободен, тем сложнее жить. Только успеваешь адаптироваться к одной волне ограничений — тут же появляется новая, ещё жёстче.
«Эта битва уже во многом проиграна»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Гибель свободного интернета я переживаю очень тяжело — и на уровне крупных технологических корпораций, и на уровне государства. Складывается впечатление, что власти стремятся ограничить и отследить всё, что только можно. Особенно пугает, что за последние годы российский регулятор заметно повысил свою техническую компетентность и теперь подаёт для других стран опасный пример. Не исключаю, что со временем похожий курс могут взять и в Европе.
Я живу в России, но работаю на иностранную компанию — и последние месяцы это стало проблемой. Рабочий VPN использует протокол, который здесь блокируется. Подключиться к другому VPN через приложение, а потом уже к рабочему — тоже нельзя, потому что такие цепочки блокируются. Пришлось срочно покупать новый роутер, ставить VPN прямо на него и только через этот «двойной туннель» выходить на рабочие ресурсы. Как только «белые списки» включат всерьёз, такая схема тоже перестанет работать, и я утрачУ возможность выполнять свои обязанности. Вариантов останется немного, главный из них — физический отъезд.
К российскому крупному технологическому бизнесу у меня накопилось много претензий. После начала войны он быстро встроился в новую политическую реальность: часть людей, для которых свобода интернета была ценностью, уехала, ключевые активы выкупили структуры, близкие к государству. Компании продолжают развиваться технически, но доверия к ним больше нет.
С технической точки зрения многие российские сервисы по‑прежнему впечатляют. Но ощущение, что крупный бизнес сросся с государством, перевешивает все профессиональные плюсы. Телеком‑рынок поделен между несколькими игроками, все ключевые «рубильники» сосредоточены в немногих руках, и этой инфраструктурой легко управлять сверху.
Лично я не вижу для себя будущего в российском крупном IT. Не хочу связываться ни с крупными социальными платформами, ни с банками, ни с мобильными операторами. Многие из них, по моему ощущению, пошли на компромиссы задолго до нынешней волны блокировок, и возвращать доверие уже поздно.
За последние годы из России ушли компании, которыми техсообщество по‑настоящему гордилось: крупные разработчики софта, игровые студии. Они разорвали связи с российским рынком и переориентировались на мир. Наблюдать за этим было грустно, но предсказуемо.
Технические возможности регулятора откровенно пугают. Он давно получил право обязать провайдеров ставить у себя необходимое оборудование для фильтрации трафика. Параллельно на этом зарабатывают деньги производители и подрядчики. После внедрения требований по хранению и передаче данных у нас ощутимо выросла стоимость интернета — по сути, пользователи платят за то, чтобы за ними могли следить.
Сейчас у государства появляются инструменты, позволяющие в любой момент одним нажатием запустить режим «белых списков». Да, пока ещё существуют технические лазейки, позволяющие это обходить, но в принципе нет ничего такого, что при достаточно жёстком подходе нельзя было бы заблокировать. Дополнительный тревожный сигнал — инициативы самих операторов связи по отдельной тарификации международного трафика.
С практической точки зрения лучший совет — поднимать собственные VPN‑сервера. Это не так сложно и недорого, а современные протоколы позволяют годами оставаться незамеченными системами фильтрации. Стоимость аренды сервера за границей может составлять всего несколько долларов в месяц и при этом обеспечивать доступ сразу для значительного числа пользователей.
Важно помогать окружающим сохранять доступ к относительно свободному интернету. Задача регулятора — сделать так, чтобы большинство людей просто не могло позволить себе сложные способы обхода блокировок. Массовые и простые решения уже почти полностью перекрыты, и люди, не нашедшие ничего более сложного, вынуждены переходить на контролируемые государством платформы.
Кто‑то после блокировки любимого мессенджера переходит в малоизвестные чаты и считает, что выиграл. Но цель властей — не догнать всех до единого, а перетащить критическую массу пользователей в более управляемую среду. С точки зрения свободы обмена информацией битва во многом проиграна уже тогда, когда полный доступ сохраняется лишь у меньшинства технически продвинутых людей.
